После обращения я вошла в Церковь самым естественным образом. Вошла как в свой родной дом, когда-то потерянный. Я не обращала внимания на старушек, делавших замечания по поводу моих брюк и отсутствия платочка. На бездарные брошюрки, попадавшиеся иной раз в церковных книжных лавках. Всё это меня не смущало, может потому, что я видела суть Церкви отчётливо: Церковь - это духовное пространство, где Бог и человек встретились. А внешнее - это мелочи, шелуха. Я тогда много читала. Мой будущий духовник оказался таким же "запойным чтецом", как и я, и предоставил мне свою личную библиотеку. Читала книги митрополита Антония Сурожского (Блюма), о. Александра Шмемана, о. Антония Сахарова "Старец Силуан". Многое другое. Эти люди писали о конкретном духовном опыте в Церкви. И помню, он, этот чужой опыт, был мне сродни. Я очень хорошо их понимала, хотя моего пребывания в Церкви было всего месяца два. 

В то время я нигде не работала. Вернее, работала оператором в одной мелкой фирме, но это и работой назвать нельзя. Меня туда взяли как будущего программиста. Но программист из меня, как балерина из трамвая. С компьютером у меня вообще отношения всегда складывались очень сложно. Короче, оттуда я быстро уволилась. 

Надо было куда-то идти работать по нормальному. Куда, если я ничего не умею, а по специальности работать не хочу? В результате я устроилась санитаркой в больницу. Тут надо сделать пояснение, что медицина всегда меня привлекала, а профессию врача я считала самой лучшей (но не хотела сознательно им стать). После школы возникали у меня мысли плюнуть на поступление в вуз и пойти сразу работать в больницу, посмотреть, что там с этой медициной. Но тогда мне не хватило смелости. Я немножко знала наши советские больницы (в выпускном классе, когда у мальчиков были военные учения, нас, девочек, отправляли в больницу - это были наши "военные учения"). Не просто там, не просто.

Теперь я решила осуществить своё давнишнее желание. Больница, в которой я работала, была не самой худшей в Москве. Там, правда, не было душа (его закрыли после того, как в душевой повесился один больной; я, правда, так и не поняла, почему ж тогда и клизменную с туалетом не закрыли - там тоже была масса возможностей повеситься). Но администрация всячески старалась полностью укомплектовывать персонал. Санитарок, медсестёр и врачей было достаточно. Санитарки должны были не только убираться в помещениях, но и ухаживать за тяжелобольными - подавать судно, менять испачканное бельё, кормить, переворачивать, обрабатывать пролежни и т.д. Вывозить трупы в морг. Как потом выяснилось, уход за больными должны были осуществлять только медсёстры (был такой даже специальный указ от Минздрава - санитарок к больным не пущать). Но почему-то медсестёр эта сторона медицинской деятельности не привлекала. 

Здесь мне впервые открылся Христос в людях. Есть Его слова в Евангелии: "кто посещает больного, тот Меня посещает". Это не аллегория, не символ. Это так буквально и есть. На мне "висели" все лежачие тяжко больные пациенты. Когда я убирала за ними, кормила их, мыла, я чувствовала, что Христос здесь с нами. Я знала - стоит мне подойти к такому больному, и я окажусь в духовном пространстве, совершенно ином, чем всё вокруг. Я ощущала это пространство почти физически. У католиков есть святой 16-ого века, Камилло де Леллис. Он буквально обращался к больным, как ко Христу. Я его очень хорошо понимаю. 

Можно подумать, что я работала в больнице, получая некий "религиозный" кайф (как у Пелевина в "Чапаеве и пустоте" описано). Или "вербуя в свою секту", как говорят некоторые. Однако на деле никакого кайфа не было. Христос, которого я видела в больных, был страдающим. И я страдала. Каждый раз, приезжая на дежурство, я с содроганием входила под больничные своды. Меня мучило то, что люди, которые здесь умирают, страдают непрерывно. Я-то приобщалась к этому сутки через двое, а они не имели выхода. Ещё мучила постоянная новизна. Два дня назад, когда я уходила с дежурства, были одни больные. За время моего отсутствия кто-то из них умирал, привозили других "тяжёлых". К ним надо было искать новый подход. Я молилась обо всех своих "пациентах", обо всех, кто стоял перед смертью. Через эту молитву каким-то образом происходило наше единение. Я чувствовала это единство, сроднялась с этими людьми. Потом они исчезали (умирали чаще всего), появлялись другие. Это было довольно мучительно. Иногда я просто физически не видела возможности ухода за человеком. Представьте себе, тяжелобольная бабушка, очень полная, килограмм за сто. Не может двигаться, только сидит. Испражнения не контролирует. Надо каким-то образом поменять ей простыни, но ни поднять, ни даже сдвинуть её я не могу. Помочь никто не хочет. В конце концов удавалось всё сделать, не знаю уж как. 

Не было и "вербовки". Вообще о своей вере и церковности я не говорила ни с кем. Только отвечала на вопросы, если меня спрашивали, но это было редко. Наверное, надо было каждый день, встав в позу, твердить всем там: "Покайтесь, вам скидки будут!" Но меня на такой экстремизм не тянет.

На дежурстве я выкладывалась полностью, и физически, и душевно. Исчерпывала себя до дна. Когда я в метро возвращалась домой, было полное ощущение, что вот сейчас умирать не жалко. Вспоминая всё это сегодня, я вижу, что многое можно было сделать не так, гораздо лучше. Ну уж как было, так было.

В больнице же я напрямую столкнулась с цинизмом, присущим нашей медицине. Тут стоит рассказать об отличиях христиан-медиков от нехристиан-коллег (я говорю только о православных христианах, которых и встречала тогда). Может где-то есть страны и города, в которых живут неверующие, все сплошь столь же или ещё больше самоотверженные и бескорыстные как христиане. Не знаю, может быть. Но только это не в России. Российская медицина пронизана цинизмом. Врачи у нас часто встречаются хорошие как профессионалы. Но только свой профессионализм они выкладывать готовы исключительно за деньги. Если видишь бескорыстного врача, готового помочь любому, почему-то оказывается, что он христианин. С медсёстрами и санитарками ещё хуже. Врачи хоть общались с больными нормально. А младший медперсонал такое впечатление, что и за людей больных не считал. Нет, если это мужик типа Арни Шварценеггера или юноша смазливый, то конечно, ему зелёная дорога и всяческое привечание. А если это старушка со сломанной ногой или человек лет 50-ти с раком мозга, дикими головными болями и слепотой - то это просто "валежник". 

И вот этот раковый больной просит медсестру сделать ему обезболивающий укол, а она при нём же говорит мне: "Как он меня достал!" Санитарки кричат "лежачему": "Опять обосрался, м..ак!" А повальное воровство! Повара уносят с кухни домой чуть ли не половину всего больничного обеда. А на просьбу дать кому-то добавки: "Не положено!" Медсёстры распихивают лекарства горстями по карманам - вдруг дома пригодится. 

Среди всего медперсонала в нашем терапевтическом отделении было только два верующих человека (не считая меня). Только они и относились к тяжелобольным ровно и спокойно. В остальном кощунства было немеряно. Кощунство бывает не только в отношении Бога, но и в отношении человека. С моей точки зрения кощунственно обсуждать, стоя над полуразложившейся пациенткой, больной раком, за какие же это страшные грехи она дошла до жизни такой. Кощунственно подходить к этой пациентке с брезгливым выражением лица и марлевой повязкой на носу (как бы не надышаться запахов разложения). Да, запах убойный, но это же живой человек! Кощунственно со стороны врача не пускать на ультразвук без очереди старичка с раком лёгких, который не может ни стоять, ни даже сидеть по причине своего состояния, а предлагать спросить у народа - пропустят или нет (народ, конечно, дружно кричит - "не пущать!" - и предлагает тут же применить ко всем этим старичкам эвтаназию). Кощунственно в конце концов крыть матом человека, который умирает у тебя на руках, вот-вот через минуту дух испустит. 

С другой стороны, я понимаю, почему так вели себя медсёстры и санитарки. Им приходится непосредственно иметь дело с чужим страданием. А принять это страдание очень тяжело. Вера помогает это сделать. А если веры нет, что остаётся? Чаще всего - поставить барьер. Хотя бы в виде хамства и бесчувствия. Это защитная реакция. Иначе душу зашкалит. Нет, я повторяю, что где-то наверное есть такие неверующие люди, которые тоже могут всё это принять и не зашкалить. Я даже уверена, что есть. Но я их пока не встречала. 

Тут можно приводить массу фактов. В Москве есть большая больница - 1-ая Градская. В этой больнице есть храм, настоятель которого, отец Аркадий Шатов, смог открыть в этой больнице православное сестричество. В общем, это почти то же, что медучилище, только там учатся православные. И учат их в основном верующие врачи. Я знаю это сестричество, меня туда звали математику преподавать. Знакома с некоторыми сёстрами милосердия оттуда. Слышала отзывы своих знакомых, которые лежали в этой больнице. По их свидетельствам, единственные медсёстры, которые всегда подходят к больному, по первому вызову, и разговаривают по-человечески, это из сестричества. 

Слышала ещё я отрывки из книги одного испанца, которому "посчастливилось" потерять свою мать в СССР и попасть в наш детдом. Он был инвалидом, у него не действовали ноги с рождения. Прошёл разные детдома. По его словам, единственные, кто относился к ним, инвалидам с детства, хорошо, были верующие нянечки. 

Варлаам Шаламов, которого представлять надеюсь не требуется, утверждал, что в лагерях на Колыме только верующие люди сохраняли человеческое достоинство, не опускались.

Это я пишу не для того, чтобы восхвалить нас, бравых ребят-христиан. Эти факты подтверждают моё мнение, что вера, а если ещё конкретнее, Христос, помогает человеку оставаться человеком в экстремальных обстоятельствах. Без веры, к сожалению, многие люди не выдерживают груза человечности. Да и я бы не выдержала этой работы, просто не пошла бы туда ни за что, если бы не знала Христа. 

Итогом этого всего было то, что я стала подумывать о поступлении в мединститут или хотя бы в сестричество в 1-ой Градской. Но интенсивное обучение на мехмате дало свои плоды - опять сдавать экзамены и зачёты в институте мне было тогда ещё не под силу. А в сестричество я так и не попала, потому что внезапно вышла замуж, и тут пошли совсем другие расклады. Но может быть я когда-нибудь ещё доберусь до медицинской профессии. В сестричестве нет возрастного ценза на обучение.

в начало